В том дворе

В том дворе, в том дворе на кудыкиной горе
есть качели, тополя и голубятня,
и песочницы две, а по яркой траве
раскидало лето солнечные пятна.

В том дворе, в том дворе спит Полкаша в конуре,
пес породы нашаобщаясобака -
сон послал песий бог без котов и без блох,
сон о суке из рабочего барака.

В том дворе, в том дворе с бутербродом в кобуре
участковый Николаев ходит длинный.
Что-то часто он тут, а причину зовут 
из пятнадцатой квартиры Валентиной.

Мужики. Домино. Смотрит тетенька в окно.
- Да не пьем мы, чеснолово, что ты, Люся!
 Не волнуйся ты зря. Разве три пузыря-
это доза для таких орлов. Дуплюся!

Коллективный портрет — малолетний контингент,
синяки, веснушки, кеды, самокаты.
Ни чинов, ни цены — так, щеглы, пацаны.
Заготовки судеб, полуфабрикаты...

И прожит, и протух сфабрикованный продукт.
Тот зарыт, тот позабыт, а тот на зоне.
Кто пропит, кто пропет, гор кудыкиных нет.
Только солнечные пятна на газоне.

Он утопил...

Он утопил в грязи сапог.
Он вылез на сухой пригорок
и тяжело вздохнул, и вдох
вошел в грудь тысячью иголок.
Болели сердце и кишки,
и легкие болели тоже,
и все вершки и корешки,
и каждый волосок на коже.
Отходы поднимались ввысь.
Скрипели в небе вагонетки.
В грязи два пьяницы дрались
без всяких чувств, как две креветки.
Торчал бульдозерный скелет,
электроток кусал лодыжки,
черно коптили белый свет
автомобильные покрышки.
Динамик смешивал речей
обрывки, песенки и сводки.
А за спиной журчал ручей
струей дерьма и царской водки.

Страшней он был, чем смертный грех
горбатый, слабый, как ребенок.
Он назывался «человек».
Он назывался «наш потомок».
Пошел он, выпрямившись в рост
(а росту было метр иль мене),
торчащий из штанины хвост
поднять из грязи не умея


1989.

День рождения отца

Когда началась война, отца выдернули из военного училища. Сколько помню по его рассказам, это было Ленинградское артиллерийское училище. Выдернули его и засунули в трудармию. От обыкновенной зоны это отличалось тем, что конвоиры были не с винтовками, а с пистолетами.
Немцы должны были сидеть. А ведь его отец,дед Якоб, которого я не знал, поскольку он умер от туберкулеза, не дожив и до пятидесяти, воевал в первую мировую за царя-батюшку и имел награды.
Потом отцу состряпали статейку и посадили уже по-правильному, по 58-ой. Там, на зоне, они и с мамой встретились.
Но, когда собирались, у родителей отмечать день рождения отца, всегда первый тост был за Победу...

Считалочка

Кто ты будешь такой,
за утекшей рекой,
за последнею осенью в рощах?
Никого нет на том,
на крыльце золотом -
ни царя, ни портного, ни прочих...

Нет в реке пескарей.
Отвечай поскорей.
Не растрачивай времени мелочь...
Лает пес, голосист -
взгляд от бельм серебрист...
Не узнал - это ж я, королевич...

Ах, ты боженьки мой,
как запахло зимой...
Нет у даний ни манны, ни мани...
Немец выпил стакан,
спрятал ножик в карман
и навек растворился в тумане...
Метки: Лирика и жизнь

С Днем Победы!

Петька или Леха, а не то Иван -
молодой летеха помирал от ран.
Отходил курилка, без пяти - ку-ку...
Но в бреду возникла дамочка в соку...
Ой, гола, дебела, встала перед ним.
Ой, сияло тело светом ледяным.

В жизни ты босОта, -говорит она.-
Только смерть свобода, только смерть честна.
Не рядит кончина, аль по сеньке честь,
всем она по чину. Я она и есть.
Ты с косой тупою ожидал каргу -
я же вот такою приходить могу.
Свят ты или грешник, все одно приду -
получай скворечник у меня в саду.
Ни деньгИ, ни шмоток, ни в ребро гормон,
никаких решеток, никаких погон.
Не застудит сивер, не ударит плеть,
не заноет ливер, ожидая снедь.
Ни беды, ни муки, только высь и глубь.
Хочешь - звезды в руки, хочешь - солнце в пуп.
И ожив из праха, и поверх разрух
воспаришь, как птаха или чистый пух.
То есть будешь волен, а не выть, терпя,
дай мне сердце, воин. Я люблю тебя...

Он сказал:
-А ну-ка! Завела тут трель!
И еще:
-Ты, сука! Отвали отсель!
Лучше быть уродом, лучше стыть во льду,
чем дудеть удодом у тебя в саду...
Ждет меня невеста, меня мама ждет.
На твоих насестах пусть другой поет!..

И сумел он выжить и посмел суметь
до скелета выжечь красотулю-смерть.
Ставши некрасива и вконец озлясь,
стольких смерть скосила, покидала в грязь.
А под Кенигсбергом встретились опять
с этим недомерком, словно ерь и ять.
Жизнь парною струйкой булькнула в песок,
потому что пулька стукнула в висок.
Смерть присела возле, впору голосить,
потому как вовсе некого косить.
Над землею жженой, сколько видит взгляд,
к матерям и женам душеньки летят...

* * *

Погaдай, кукушечка, для того поручика,
что лежит, уткнувшийся в грязное жнивье.
Может быть, задышит он – у него получится.
Может статься, выдюжит да и поживет.

Для того для юнкера погуди, зазулечка.
Перед ним вражин рядок, за спиною – ров.
А ну как обманется весь десяток пуль ЧК –
малый раны вылечит, будет жив-здоров.

Из густого ельника, из леска соснового
покричи солдатикам многия лета –
для штрафбата драного да для ваньки-взводного,
чья парная кровушка немцем пролита.

Птица ты не щедрая, отмолчалась, серая.
Треплет ветер северный праздничный кумач.
Черепа и косточки преют под посевами.
Не кукуй уж, дурочка. Помолчи. Поплачь...

И слеза кукушечья сорвалась и падает
на поляну мшаную, по ветру скользя...
Эх! Горька Россеюшка – ни клочка, ни пяди нет,
где еще не пролиты кровь или слеза...

Паланга-блюз 2

В час когда опускаются шторы,
когда грех ловит души в силки,
я пою из глубокой, как штольня,
окаянной и черной тоски.

О, май бэби, мой милый кораблик,
ты давно в бирюзовой дали...
Ну а я, старый хмырь-с-боку-бантик,
опоздал на свои корабли.

Надо мною кружатся ворОны,
метко гадят, кричат «невер мо».
Больше нет у меня обороны,
херовато мое кимоно...