В том дворе

В том дворе, в том дворе на кудыкиной горе
есть качели, тополя и голубятня,
и песочницы две, а по яркой траве
раскидало лето солнечные пятна.

В том дворе, в том дворе спит Полкаша в конуре,
пес породы нашаобщаясобака -
сон послал песий бог без котов и без блох,
сон о суке из рабочего барака.

В том дворе, в том дворе с бутербродом в кобуре
участковый Николаев ходит длинный.
Что-то часто он тут, а причину зовут 
из пятнадцатой квартиры Валентиной.

Мужики. Домино. Смотрит тетенька в окно.
- Да не пьем мы, чеснолово, что ты, Люся!
 Не волнуйся ты зря. Разве три пузыря-
это доза для таких орлов. Дуплюся!

Коллективный портрет — малолетний контингент,
синяки, веснушки, кеды, самокаты.
Ни чинов, ни цены — так, щеглы, пацаны.
Заготовки судеб, полуфабрикаты...

И прожит, и протух сфабрикованный продукт.
Тот зарыт, тот позабыт, а тот на зоне.
Кто пропит, кто пропет, гор кудыкиных нет.
Только солнечные пятна на газоне.

Он утопил...

Он утопил в грязи сапог.
Он вылез на сухой пригорок
и тяжело вздохнул, и вдох
вошел в грудь тысячью иголок.
Болели сердце и кишки,
и легкие болели тоже,
и все вершки и корешки,
и каждый волосок на коже.
Отходы поднимались ввысь.
Скрипели в небе вагонетки.
В грязи два пьяницы дрались
без всяких чувств, как две креветки.
Торчал бульдозерный скелет,
электроток кусал лодыжки,
черно коптили белый свет
автомобильные покрышки.
Динамик смешивал речей
обрывки, песенки и сводки.
А за спиной журчал ручей
струей дерьма и царской водки.

Страшней он был, чем смертный грех
горбатый, слабый, как ребенок.
Он назывался «человек».
Он назывался «наш потомок».
Пошел он, выпрямившись в рост
(а росту было метр иль мене),
торчащий из штанины хвост
поднять из грязи не умея


1989.

С Днем Победы!

Петька или Леха, а не то Иван -
молодой летеха помирал от ран.
Отходил курилка, без пяти - ку-ку...
Но в бреду возникла дамочка в соку...
Ой, гола, дебела, встала перед ним.
Ой, сияло тело светом ледяным.

В жизни ты босОта, -говорит она.-
Только смерть свобода, только смерть честна.
Не рядит кончина, аль по сеньке честь,
всем она по чину. Я она и есть.
Ты с косой тупою ожидал каргу -
я же вот такою приходить могу.
Свят ты или грешник, все одно приду -
получай скворечник у меня в саду.
Ни деньгИ, ни шмоток, ни в ребро гормон,
никаких решеток, никаких погон.
Не застудит сивер, не ударит плеть,
не заноет ливер, ожидая снедь.
Ни беды, ни муки, только высь и глубь.
Хочешь - звезды в руки, хочешь - солнце в пуп.
И ожив из праха, и поверх разрух
воспаришь, как птаха или чистый пух.
То есть будешь волен, а не выть, терпя,
дай мне сердце, воин. Я люблю тебя...

Он сказал:
-А ну-ка! Завела тут трель!
И еще:
-Ты, сука! Отвали отсель!
Лучше быть уродом, лучше стыть во льду,
чем дудеть удодом у тебя в саду...
Ждет меня невеста, меня мама ждет.
На твоих насестах пусть другой поет!..

И сумел он выжить и посмел суметь
до скелета выжечь красотулю-смерть.
Ставши некрасива и вконец озлясь,
стольких смерть скосила, покидала в грязь.
А под Кенигсбергом встретились опять
с этим недомерком, словно ерь и ять.
Жизнь парною струйкой булькнула в песок,
потому что пулька стукнула в висок.
Смерть присела возле, впору голосить,
потому как вовсе некого косить.
Над землею жженой, сколько видит взгляд,
к матерям и женам душеньки летят...

* * *

Погaдай, кукушечка, для того поручика,
что лежит, уткнувшийся в грязное жнивье.
Может быть, задышит он – у него получится.
Может статься, выдюжит да и поживет.

Для того для юнкера погуди, зазулечка.
Перед ним вражин рядок, за спиною – ров.
А ну как обманется весь десяток пуль ЧК –
малый раны вылечит, будет жив-здоров.

Из густого ельника, из леска соснового
покричи солдатикам многия лета –
для штрафбата драного да для ваньки-взводного,
чья парная кровушка немцем пролита.

Птица ты не щедрая, отмолчалась, серая.
Треплет ветер северный праздничный кумач.
Черепа и косточки преют под посевами.
Не кукуй уж, дурочка. Помолчи. Поплачь...

И слеза кукушечья сорвалась и падает
на поляну мшаную, по ветру скользя...
Эх! Горька Россеюшка – ни клочка, ни пяди нет,
где еще не пролиты кровь или слеза...

Паланга-блюз 2

В час когда опускаются шторы,
когда грех ловит души в силки,
я пою из глубокой, как штольня,
окаянной и черной тоски.

О, май бэби, мой милый кораблик,
ты давно в бирюзовой дали...
Ну а я, старый хмырь-с-боку-бантик,
опоздал на свои корабли.

Надо мною кружатся ворОны,
метко гадят, кричат «невер мо».
Больше нет у меня обороны,
херовато мое кимоно...

Женщина

Вот женщина, похожая 
на ангела воплощенье.
Необъяснимокожая,
невырaзимошеяя.
Болезни мира излечивает ее жест,
одно лишь движенье –
женщина из волшебств,
женщина из женьшеня.
Она, как покойников,
как дохлых моржей,
из праха и тины вторников
воскрешает мужей.
В сердце мужском, как в топке,
разгорается пламя страстей...
Амуров зефирные попки
мелькают в тени ветвей.

Cо светлым Христовым воскресеньем

 Пасха. Ура!  Дальше будет легче. Вот увидите.

Поскольку стишков о Пасхе я еще не написал, то вывешу стиш "Прощеное воскресенье". Все-таки одно с другим связано.

Я виноват. Я что-то повредил.
Своим телодвиженьем неуклюжим
я что-то поломал или нарушил-
баланс, ранжир, соотношенье сил.
Я виноват в убийстве муравьев .
Из-за несоразмерности огромной
я их давлю с привычкой многотонной,
не замечая гибнущих миров.
Я виноват, что даже запятой
передаю волненье по цепочке,
которое в определенной точке
становится конкретною бедой.
Я виноват. Я виноват. Я виноват
в том, что кого-то мог спасти от стаи,
но, испугавшись, спрятался за ставни...
Как твои руки, братец мой Пилат?
Я виноват как индивид. Еще
я виноват как представитель вида,
которым столько на земле убито,
что вряд ли будет этот вид прощен.
Я виноват и сто,и сотни крат
в том, что убог, труслив, несовершенен.
Еще до совершения движенья
я знаю, что в нем буду виноват.

Простите – таково уж естество-
кого уже, кого еще уважу-
обижу, оттолкну или измажу,
убью нечаянно, не ощутив того.
Господь, что ты затеял надо мной?
Зачем в вину уводишь, словно в топи?
Скажи, Господь,коль я - твое подобье,
как сам с такой справляешься виной?

Не отвечай. Я для ответа мал.
И с каждым мигом жизни убываю...
Прости меня! Молю и уповаю, 
чтоб ты, Господь, ответа не давал..

Детство. Я проснулся

Голоса за дверью – мама, папа, сестры.
Детство. Я проснулся. Слюнка натекла...
Вспомню - будто возвращусь на укромный остров.
Там тепло. До смерти хватит мне тепла.

Яблоки с айвою, с ноткою тумана-
запах. Так, наверное, должен пахнуть рай...
Принеси мне яблочко, мама... мама...мама...
Посиди со мною.
И не умирай.

Многое известно мне - что, кому и сколько.
Я до дней сегодняшних пролистал судьбу...
А тем утром мне светло.И немножко больно.
Словно бы до крОви прикусил губу.